Глава 27

Online-библиотека



Глава 27

• Сомерсет Моэм •
• Театр •
• Глава 27 •



Репетиции шли уже две недели, когда Роджер вернулся из Австрии. Он
провел несколько недель на Коринфском озере и собирался пробыть в Лондоне
день-два, а затем ехать к друзьям в Шотландию. Майкл должен был пообедать
пораньше и уйти в театр, и встречала Роджера одна Джулия. Когда она
одевалась, Эви, шмыгая, по обыкновению, носом, заметила, что уж она так
старается, так старается выглядеть покрасивее, словно идет на свидание.
Джулии хотелось, чтобы Роджер ею гордился, и действительно, она выглядела
молоденькой и хорошенькой в своем летнем платье, когда ходила взад-вперед
по платформе. Можно было подумать - и напрасно, - что она не замечает
взглядов, обращенных на нее. Роджер, проведя месяц на солнце, сильно
загорел, но от прыщей так и не избавился и казался еще более худым, чем
когда уезжал из Лондона на Новый год. Джулия обняла его с преувеличенной
нежностью. Он слегка улыбнулся.
Обедать они должны были вдвоем. Джулия спросила, куда он хочет потом
пойти: в театр или в кино. Роджер ответил, что предпочел бы остаться дома.
- Чудесно, - сказала она, - посидим с тобой, поболтаем.
У нее и правда был один предмет на уме, который Майкл просил ее
обсудить с Роджером, если предоставится такая возможность. Совсем скоро он
поступит в Кембридж, пора уже было решать, чем он хочет заняться. Майкл
боялся, как бы он не потратил там попусту время, а потом пошел служить в
маклерскую контору или еще, чего доброго, на сцену. Считая, что Джулия
сумеет сделать это тактичнее и что она имеет больше влияния на сына, Майкл
настоятельно просил ее нарисовать Роджеру, какие блестящие возможности
откроются перед ним, если он пойдет на дипломатическую службу или займется
юриспруденцией. Джулия была уверена, что на протяжении двух-трех часов
разговора сумеет навести Роджера на эту важную тему. За обедом она
пыталась расспросить сына о Вене, но он отмалчивался.
- Ну что я делал? То, что делают все остальные. Осматривал
достопримечательности и усердно изучал немецкий. Шатался по пивным. Часто
бывал в опере.
Джулия спросила себя, не было ли у него там интрижек.
- Во всяком случае, невесты ты себе там не завел, - сказала она,
надеясь вызвать его на откровенность.
Роджер кинул на нее задумчивый, чуть иронический взгляд. Можно было
подумать, что он разгадал, что у нее на уме. Странно: родной сын, а ей с
ним не по себе.
- Нет, - ответил он, - я был слишком занят, чтобы тратить время на
такие вещи.
- Ты, верно, перебывал во всех театрах.
- Ходил раза два-три.
- Ничего не видел, что могло бы нам пригодиться?
- Знаешь, я совершенно забыл об этом.
Слова его могли показаться весьма нелюбезными, если бы не
сопровождались улыбкой, а улыбка у него была премилая. Джулия снова с
удивлением подумала, как это вышло, что сын унаследовал так мало от
красоты отца и очарования матери. Рыжие волосы были хороши, но светлые
ресницы лишали лицо выразительности. Один бог знает, как он умудрился при
таких родителях иметь неуклюжую, даже грузноватую фигуру. Ему исполнилось
восемнадцать, пора бы уже ему стать стройнее. Он казался немного
апатичным, в нем не было ни капли ее бьющей через край энергии и
искрящейся жизнерадостности. Джулия представляла, как живо и ярко она
рассказывала бы о пребывании в Вене, проведи она там полгода. Даже из
поездки на Сен-Мало к матери и тетушке Кэрри она состряпала такую историю,
что люди плакали от хохота. Они говорили, что ее рассказ ничуть не хуже
любой пьесы, а сама Джулия скромно полагала, что он куда лучше большинства
из них. Она расписала свое пребывание в Сен-Мало Роджеру. Он слушал ее со
своей медленной спокойной улыбкой, но у Джулии возникло неловкое чувство,
что ему все это кажется не таким забавным, как ей. Джулия вздохнула про
себя. Бедный ягненочек, у него, видно, совсем нет чувства юмора. Роджер
сделал какое-то замечание, позволившее Джулии заговорить о "Нынешних
временах". Она изложила ему сюжет пьесы, объяснила, как она мыслит себе
свою роль, обрисовала занятых в ней актеров и декорации. В конце обеда ей
вдруг пришло в голову, что она говорит только о своем. Как это вышло? У
нее закралось подозрение, что Роджер сознательно направил разговор в эту
сторону, чтобы избежать расспросов о себе и собственных делах. Нет, вряд
ли. Он для этого недостаточно умен. Позднее, когда они сидели в гостиной,
курили и слушали радио, Джулия умудрилась наконец задать ему самым
естественным тоном приготовленный заранее вопрос:
- Ты уже решил, кем ты хочешь быть?
- Нет еще. А что - это спешно?
- Ты знаешь, я сама в этом ничего не смыслю, но твой отец говорит, что
если ты намерен быть адвокатом, тебе надо изучать в Кембридже
юриспруденцию. С другой стороны, если тебе больше по вкусу дипломатическая
служба, надо браться за современные языки.
Роджер так долго глядел на нее с привычной спокойной задумчивостью, что
Джулии с трудом удалось удержать на лице шутливое, беспечное и вместе с
тем нежное выражение.
- Если бы я верил в бога, я стал бы священником, - сказал наконец
Роджер.
- Священником?
Джулия подумала, что она ослышалась. Ее охватило острое чувство
неловкости. Но его ответ проник в сознание, и, словно при вспышке молнии,
она увидела сына кардиналом, в окружении подобострастных прелатов,
обитающих в роскошном палаццо в Риме, где по стенам висят великолепные
картины, затем - в образе святого в митре и вышитой золотом ризе,
милостиво раздающим хлеб беднякам. Она увидела себя в парчовом платье и
жемчужном ожерелье. Мать Борджиа.
- Это годилось для шестнадцатого века, - сказала она. - Ты немножко
опоздал.
- Да. Ты права.
- Не представляю, как это пришло тебе в голову. - Роджер не ответил.
Джулия была вынуждена продолжать сама. - Ты счастлив?
- Вполне, - улыбнулся он.
- Чего же ты хочешь?
Он опять поглядел на мать приводящим ее в замешательство взглядом.
Трудно было сказать, говорит ли он на самом деле всерьез, потому что в
глазах у него поблескивали огоньки.
- Правды.
- Что, ради всего святого, ты имеешь в виду?
- Понимаешь, я прожил всю жизнь в атмосфере притворства. Я хочу
добраться до истинной сути вещей. Вам с отцом не вредит тот воздух,
которым вы дышите, вы и не знаете другого и думаете, что это воздух
райских кущ. Я в нем задыхаюсь.
Джулия внимательно слушала, стараясь понять, о чем говорит сын.
- Мы - актеры, преуспевающие актеры, вот почему мы смогли окружить тебя
роскошью с первого дня твоей жизни. Тебе хватит одной руки, чтобы
сосчитать по пальцам, сколько актеров отправляли своих детей в Итон.
- Я благодарен вам за все, что вы для меня сделали.
- Тогда за что же ты нас упрекаешь?
- Я не упрекаю вас. Вы дали мне все что могли. К несчастью, вы отняли у
меня веру.
- Мы никогда не вмешивались в твою веру. Я знаю, мы не религиозны. Мы
актеры, и после восьми спектаклей в неделю хочешь хотя бы в воскресенье
быть свободным. Я, естественно, ожидала, что всем этим займутся в школе.
Роджер помолчал. Можно было подумать, что ему пришлось сделать над
собой усилие, чтобы продолжать.
- Однажды - мне было тогда четырнадцать, я был еще совсем мальчишкой -
я стоял за кулисами и смотрел, как ты играла. Это была, наверное, очень
хорошая сцена, твои слова звучали так искренно, так трогательно, что я не
удержался и заплакал. Все во мне горело, не знаю, как тебе это получше
объяснить. Я чувствовал необыкновенный душевный подъем. Мне было так жаль
тебя, я был готов на любой подвиг. Мне казалось, я никогда больше не смогу
совершить подлость или учинить что-нибудь тайком. И надо же было тебе
подойти к заднику сцены, как раз к тому месту, где я стоял. Ты повернулась
спиной к залу - слезы все еще струились у тебя по лицу - и самым будничным
голосом сказала режиссеру: "Что этот чертов осветитель делает с софитами?
Я велела ему не включать синий". А затем, не переводя дыхания, снова
повернулась к зрителям с громким криком, исторгнутым душевной болью, и
продолжала сцену.
- Но, милый, это и есть игра. Если бы актриса испытывала все те эмоции,
которые она изображает, она бы просто разорвала в клочья свое сердце. Я
хорошо помню эту сцену. Она всегда вызывала оглушительные аплодисменты. В
жизни не слышала, чтобы так хлопали.
- Да, я был, наверное, глуп, что попался на твою удочку. Я верил: ты
думаешь то, что говоришь. Когда я понял, что это одно притворство, во мне
что-то надломилось. С тех пор я перестал тебе верить. Во всем. Один раз
меня оставили в дураках; я твердо решил, что больше одурачить себя не
позволю.
Джулия улыбнулась ему прелестной обезоруживающей улыбкой.
- Милый, тебе не кажется, что ты болтаешь чепуху?
- А тебе, конечно, это кажется. Для тебя нет разницы между правдой и
выдумкой. Ты всегда играешь. Эта привычка - твоя вторая натура. Ты
играешь, когда принимаешь гостей. Ты играешь перед слугами, перед отцом,
передо мной. Передо мной ты играешь роль нежной, снисходительной,
знаменитой матери. Ты не существуешь. Ты - это только бесчисленные роли,
которые ты исполняла. Я часто спрашиваю себя: была ли ты когда-нибудь сама
собой или с самого начала служила лишь средством воплощения в жизнь всех
тех персонажей, которые ты изображала. Когда ты заходишь в пустую комнату,
мне иногда хочется внезапно распахнуть дверь туда, но я ни разу не решился
на это - боюсь, что никого там не найду.
Джулия быстро взглянула на сына. Ее била дрожь, от слов Роджера ей
стало жутко. Она слушала внимательно, даже с некоторым волнением: он был
так серьезен. Она поняла, что он пытается выразить то, что гнетет его
много лет. Никогда в жизни еще Роджер не говорил с ней так долго.
- Значит, по-твоему, я просто подделка? Или шарлатан?
- Не совсем. Потому что это и есть ты. Подделка для тебя правда. Как
маргарин - масло для людей, которые не пробовали настоящего масла.
У Джулии возникло ощущение, что она в чем-то виновата. Королева в
"Гамлете": "Готов твое я сердце растерзать, когда бы можно в грудь твою
проникнуть". Мысли ее отвлеклись. ("Да, наверное, я уже слишком стара,
чтобы сыграть Гамлета. Сиддонс и Сара Бернар его играли. Таких ног, как у
меня, не было ни у одного актера, которых я видела в этой роли. Надо
спросить Чарлза, как он думает. Да, но там тоже этот проклятый белый стих.
Глупо не написать "Гамлета" прозой. Конечно, я могла бы сыграть его
по-французски в Comedie Francaise. Вот был бы номер!")
Она увидела себя в черном камзоле и длинных шелковых чулках. "Увы,
бедный Йорик". Но Джулия тут же очнулась.
- Ну, про отца ты вряд ли можешь сказать, что он не существует. Вот уже
двадцать лет он играет самого себя. ("Майкл подошел бы для роли короля, не
во Франции, конечно, а если бы мы рискнули поставить "Гамлета" в
Лондоне".)
- Бедный отец. Я полагаю, дело он свое знает, но он не больно-то умен.
И слишком занят тем" чтобы оставаться самым красивым мужчиной в Англии.
- Не очень это хорошо с твоей стороны так говорить о своем отце.
- Я сказал тебе что-нибудь, чего ты не знаешь? - невозмутимо спросил
Роджер.
Джулии хотелось улыбнуться, но она продолжала хранить вид оскорбленного
достоинства.
- Наши слабости, а не наши достоинства делают нас дорогими нашим
близким, - сказала она.
- Из какой это пьесы?
Джулия с трудом удержалась от раздраженного жеста. Слова сами собой
слетели с ее губ, но, произнеся их, она вспомнила, что они действительно
из какой-то пьесы. Поросенок! Они были так уместны здесь.
- Ты жесток, - грустно сказала Джулия. Она все больше ощущала себя
королевой Гертрудой. - Ты совсем меня не любишь.
- Я бы любил, если бы мог тебя найти. Но где ты? Если содрать с тебя
твой эксгибиционизм, забрать твое мастерство, снять, как снимают шелуху с
луковицы, слой за слоем притворство, неискренность, избитые цитаты из
старых ролей и обрывки поддельных чувств, доберешься ли наконец до твоей
души? - Роджер посмотрел на нее серьезно и печально, затем слегка
улыбнулся. - Но ты мне очень нравишься.
- Ты веришь, что я тебя люблю?
- Да. По-своему.
На лице Джулии внезапно отразилось волнение.
- Если бы ты только знал, как я страдала, когда ты болел. Не
представляю, что бы со мной было, если бы ты умер.
- Ты продемонстрировала бы великолепное исполнение роли осиротевшей
матери у гроба своего единственного сына.
- Ну, для великолепного исполнения мне нужно хоть несколько репетиций,
- отпарировала она. - Ты не понимаешь одного: актерская игра не жизнь, это
искусство, искусство же - то, что ты сам творишь. Настоящее горе уродливо;
задача актера представить его не только правдиво, но и красиво. Если бы я
действительно умирала, как умираю в полдюжине пьес, думаешь, меня заботило
бы, достаточно ли изящны мои жесты и слышны ли мои бессвязные слова в
последнем ряду галерки? Коль это подделка, то не больше, чем соната
Бетховена, и я такой же шарлатан, как пианист, который играет ее. Жестоко
говорить, что я тебя не люблю. Я привязана к тебе. Тебя одного я только и
любила в жизни.
- Нет, ты была привязана ко мне, когда я был малышом и ты могла со мной
фотографироваться. Получался прелестный снимок, который служил
превосходной рекламой. Но с тех пор ты не очень много обо мне
беспокоилась. Я, скорее, был для тебя обузой. Ты всегда была рада видеть
меня, но тебя вполне устраивало, что я могу сам себя занять и тебе не надо
тратить на меня время. Я тебя не виню: у тебя никогда не было времени ни
на кого, кроме самой себя.
Джулия начала терять терпение. Роджер был слишком близок к истине,
чтобы это доставляло ей удовольствие.
- Ты забываешь, что дети довольно надоедливы.
- И шумны, - улыбнулся он. - Но тогда зачем же притворяться, что ты не
можешь разлучаться со мной? Это тоже игра.
- Мне очень тяжело все это слышать. У меня такое чувство, будто я не
выполнила своего долга перед тобой.
- Это неверно. Ты была очень хорошей матерью. Ты сделала то, за что я
всегда буду тебе благодарен: ты оставила меня в покое.
- Не понимаю все же, чего ты хочешь.
- Я тебе сказал: правды.
- Но где ты ее найдешь?
- Не знаю. Возможно, ее вообще нет. Я еще молод и невежествен.
Возможно, в Кембридже, читая книги, встречаясь с людьми, я выясню, где ее
надо искать. Если окажется, что она только в религии, я пропал.
Джулия обеспокоилась. То, что говорил Роджер, не проникало
по-настоящему в ее сознание, его слова нанизывались в строки, и важен был
не смысл их, а "доходили" они или нет, но Джулия ощущала его глубокое
волнение. Конечно, ему всего восемнадцать, было бы глупо принимать его
слишком всерьез, она невольно думала, что он набрался этого у кого-нибудь
из друзей и во всем этом много позы. А у кого есть собственные
представления и кто не позирует, хоть самую чуточку? Но, вполне возможно,
сейчас он ощущает все, о чем говорит, и с ее стороны будет нехорошо
отнестись к его словам слишком легко.
- Теперь мне ясно, что ты имеешь в виду, - сказала она. - Мое самое
большое желание - чтобы ты был счастлив. С отцом я управлюсь - поступай
как хочешь. Ты должен сам искать спасения своей души, это я понимаю. Но,
может быть, твои мысли просто вызваны плохим самочувствием и склонностью к
меланхолии? Ты был совсем один в Вене и, наверное, слишком много читал.
Конечно, мы с отцом принадлежим к другому поколению и вряд ли во многом
сумеем тебе помочь. Почему бы тебе не обсудить все эти вещи с кем-нибудь
из ровесников? С Томом, например?
- С Томом? С этим несчастным снобом? Его единственная мечта в жизни -
стать джентльменом, и он не видит, что чем больше он старается, тем меньше
у него на это шансов.
- А я думала, он тебе нравится. Прошлым летом в Тэплоу ты бегал за ним,
как собачонка.
- Я ничего не имею против него. И он был мне полезен. Он рассказал мне
кучу вещей, которые я хотел знать. Но я считаю его глупым и ничтожным.
Джулия вспомнила, какую безумную ревность вызывала в ней их дружба.
Даже обидно, сколько муки она приняла зря.
- Ты порвала с ним, да? - неожиданно спросил Роджер.
Джулия чуть не подскочила.
- Более или менее.
- И правильно сделала. Он тебе не пара.
Роджер глядел на Джулию спокойными задумчивыми глазами, и ей чуть не
стало дурно от страха: а вдруг он знает, что Том был ее любовником.
Невозможно, говорила она себе, ей внушает это нечистая совесть. В Тэплоу
между ними ничего не было. Невероятно, чтобы до ушей сына дошли
какие-нибудь мерзкие слухи; и все же выражение его лица неуловимо говорило
о том, что он знает. Джулии стало стыдно.
- Я пригласила Тома в Тэплоу только потому, что думала - тебе будет
приятно иметь товарища твоего возраста.
- Мне и было приятно.
В глазах Роджера вспыхнули насмешливые огоньки. Джулия была в отчаянии.
Ей бы хотелось спросить его, что его забавляет, но она не осмеливалась.
Джулия была оскорблена в лучших чувствах. Она бы заплакала, но Роджер
только рассмеется. И что она может ему сказать? Он не верит ни единому ее
слову. Игра! С ней никогда этого не бывало, но на этот раз Джулия не
смогла найти выхода из положения. Она столкнулась с чем-то, чего она не
знала, чем-то таинственным и пугающим. Может, это и есть правда? И тут она
услышала, что к дому подъехала машина.
- Твой отец! - воскликнула Джулия.
Какое облегчение! Вся эта сцена была невыносима, благодарение богу,
приезд Майкла положил ей конец. Через минуту в комнату стремительно вошел
Майкл - подбородок выдвинут, живот втянут - невероятно красивый для своих
пятидесяти с лишним лет, и с радушной улыбкой протянул руку - как мужчина
мужчине - своему единственному сыну, вернувшемуся домой после
шестимесячной отлучки.

 

Информационный поиск по сайту

Искать на сайте в разделах:
Психология Этикет Имена Статьи Блоги Афоризмы Книги Красота и здоровье
 

Знакомства в городе

случайный выбор (познакомиться в городах)